Родилась Галина Кирилловна, тогда Войтенкова, в деревне Завичье бывшего Паричского района (теперь Светлогорский) в семье староверов. Родилась зимой 1933 года, скорее всего в феврале, а когда именно – тогда на это внимания не обращали, и никто не запомнил, позже в документах написали просто посередине, 15 февраля. Отец был кузнецом, мама работала в колхозе. Детей в семьях рождалось много, но хотя бы до подросткового возраста доживали далеко не все – из семьи Войтенковых взрослыми стали только четверо детей.
– Бацька нас возил в ясли в соседнюю деревню, а вечером привозил домой, – вспоминает Галина Кирилловна. – В начальную школу я уже пошла в нашем Завиччы. Недалеко от нас Коўча (так местные называют деревню Ковчицы – прим. автора), там был магазин, мама иногда туда ходила с соседками. Как-то летом приходит: «Война началась!» Мужиков забрали в армию. Папа был глухой, так его на фронт не взяли – увезли на Урал в трудовую армию. В деревне остались одни женщины и дети.
А потом пришли немцы. Тихо, просто пришли в один день и всё. Мы опасались, но они не издевались. Ходили по хатам, только молока просили. Одни постоят у нас, потом уходят, вместо них другие части приходят.
По воспоминаниям Галины Кирилловны, немцы заняли здание школы, во дворе у них была своя полевая кухня. Там в начале 44-го какой-то немецкий солдат сфотографировал Галю с младшей сестрой Дусей. Но увидела Галя это фото только через несколько лет.
– Скоро после этого подогнали машину, и с деревни собрали 10 мальчиков и 4 девочки, и меня среди них. Родители плакали, но нас увезли. На станции Мошны (ветка Бобруйск-Рабкор – прим. автора), посадили в вагоны и привезли в Бобруйск. Пару дней мы сидели просто в вагонах, иногда мимо ходили немцы, кидали нам в окна редиску. Особо нас не охраняли. И один наш хлопчик, Франек, просто вышел и ушел. У него сестра старшая жила в Бобруйске, так он город знал. И нам можно было уйти – но мы не знали, куда. И нас увезли в Германию.
Привезли в какой-то город, и пешком повели в лес. Там были бараки, озеро большое. Помню первый обед – очень есть хотели, хоть в поезде трохи кормили. Дали какой-то суп из слив.
– Вкусный?
– Якое там вкусный! – отмахивается Галина Кирилловна. – Но потом кормили три раза в день. А еще можно было ходить в лес, и мы собирали чернику. Там было два лагеря рядом, для мальчиков и для девочек отдельно, много было детей из разных мест. Мы с Марией Гончаровой из нашей деревни записались сестрами на мою фамилию Войтенковы, и нас не разлучали. И хлопцы наши приходили к нам. Раз пришли, а я заболела, лежала лазарете. Они подошли к нему вплотную, окно было открыто, я высунулась – так и поговорили.
Через несколько лет подростков повезли дальше. В разных вагонах, и мальчишек из Завичья высадили раньше нашей героини. А девчонок привезли в Румбурк – городок в Судетах, переданный Германии по Мюнхенскому сговору 1938 года, а после войны вновь ставший чешским (с выселением немецкого населения). И стали распределять на работу.
– Сопровождающая ходила с нами по домам, – продолжает Галина Кирилловна, – стучала в двери: «Вам нужны работницы?» – «Да», – отвечает хозяйка пекарни. Потом смотрит на меня, маленькую и махает головой: «Нет, такая работница мне не нужна». Дала булочку, и пошли дальше. И в контору приходили люди набирать работниц. Один пожилой был мужчина, я думала: «Хоть бы не взял!» Потом пришла женщина и забрала меня – оказалось, его жена. Их квартира была совсем рядом с конторой, и у них было кафе. У меня, как у всех пригнанных работниц, на одежде был значок Ost с какими-то цифрами, но хозяйка его сорвала.
Поселили меня в комнату под крышей, окно открывалось наверх. Утром: «Галина, аўфштэйн! Шнэле, поднимайся, эссен!» («Подъём, быстрей, есть пора!» – прим. автора). Умылась, перекусила – и в посудомойку. У них еще работала фрау Клятэ, может родственница, она за мной смотрела. В среду в кафе был выходной, и фрау Клятэ водила меня в другую столовую, где работали украинки Рая и Оля. Они старше меня, я им немножко помогала, что почистить, что помыть. А в воскресенье мне давали выходной, хозяева были сознательные. И я ходила в лагерь, где много наших женщин работали на швейной фабрике и там же жили в общежитии. А Марию Гончарову распределили в Шлукенау (теперь Шлукнов в Чехии – прим. автора), она ко мне в гости приезжала, хозяйка разрешала оставаться на ночь.
Работа не очень сложная, привычная, жизнь на чужбине но спокойная. Не обижали меня. Ботинки дали на деревянной подошве. Но домой, конечно, хотела...
От других пригнанных работников Галина услышала песню, сочиненную пленными на мотив песни XIX века «Раскинулось море широко», даже с использованием ее слов «Напрасно старушка ждет сына домой». И в свои 93 года декламирует всю по памяти:
– А потом начались воздушные тревоги, – продолжает Галина Кирилловна. – «Флигэ алярм!» – и бежать в подвал. Сначала выключить свет, зашторить окна. Раз я включила свет, а его не было – я и не выключила. Потом по тревоге убежали, в это врем свет дали – и в моем окне лампочка горела. Хозяину штраф дали, он меня немного поругал: «Галина, так нельзя». Но наш город не бомбили, слишком маленький.
А вскоре и война кончилась. Хозяева сразу отпустили юную белорусскую Ostarbeiterin, сказали идти к знакомым украинкам. А потом в город вошли советские войска.
– Мимо ехали наши машины высокие, – рассказывает Галина Кирилловна. – Одна остановилась, выбег солдат, пытается спросить у меня, как по-немецки называется вода. Я говорю: «Вода водой и называется. Счас вам принесут». Он так обрадовался, что свои, аж закричал! Пошли они наверх к Рае с Олей, у них там были свои взрослые разговоры. А потом мы все пошли в большой советский лагерь, вместе с пленными немцами. 150 километров пешком. Шли через полностью разбомбленный Дрезден, только дорога была расчищена от завалов, . Дошли, там долго разбирались, кого откуда. Но Рая сказала знакомому военному Коле про меня, и меня сразу же посадили в поезд, который уже был готов к отправке: «Вот вам девочка, довезите, куда скажет».
– Тяжелая дорога домой была, но ехала с добрыми людьми. Встретила семью из Зеленки – бабушка, её дочка и внук. Вышли вместе в Бобруйске. Дочка пошла в Зеленку искать лошадь, мы заснули – и их мешок с одеждой украли... А их дом в Зеленке, оказалось, сгорел. Потом они меня посадили на пристани на баржу, которая шла в Пропойск (теперь Славгород – прим. автора) через Паричи. На барже оказались люди из соседней деревни, в Красновке их забрали на лодке, и меня – и я пошла домой.
Подошла к Завичью – и первой меня увидела сестра Марии, закричала: «А дзе ж наша Мар'юшка?!» Я сказала: «Марьюшка жива, она вернется!». Она побежала в деревню с вестью. Прибежала моя мама, упала мне в ноги, заплакала... Ее потом поднимали. Я первой из всех наших вернулась – в основном детей привозили в детские дома, а оттуда писали в родные места, есть ли кто живой, и тогда уже домой. Я всей деревне сказала, что все вернутся. Так и стало. Все 13, которые доехали до Германии, вернулись. Кроме сбежавшего Франека. «А Франека нету! – сказали мне. – Пошел сестрину корову пасвиць, и на мине подорвался...»
И сама наша героиня, и ее родственницы по всем ее рассказам признают, что ей необычайно повезло.
– Жизнь тяжелая была, всякого повидала. Но и деревню их не спалили, хотя соседние палили, – говорит невестка Инна Коваленко, – и в Германии не притесняли, и под бомбежки ни разу нигде не попала! Только разруху видела – и в Бобруйске дома спаленые, и Дрезден уничтоженный. Работать приходилось в таком юном возрасте – но она была крепкая.
И отец её на фронт не попал и выжил. Работал в Чите при шахте. Галина написала ему: «Папа, я вернулась! Приезжай, ты нам очень нужен!» Там пошли навстречу и отпустили. Позже он заимел мотоцикл, и Галя ездила и с ним, и даже сама, получила права. (Кстати, в семье отца называли всегда Кирик, даже на памятнике подписан не Кириллом а Кириком). А в школу уже не пошла, говорит: «Такая труднота была – работать надо».
И работала – сначала в колхозе, потом ходила компанией сверстников в Паричи на кирпичный завод, зимой там же и жили на квартире.
– Не хотели меня брать, работа тяжелая, а 15 лет всего. Ну и бухгалтер их говорит: «Ай, возьмем! Дашу вон малую взяли, и ничего, и она справится». А я-то работы не боялась, здоровая была.
Потом Галина поехала в Бобруйск (приютил родственник) – тоже на кирпичный. Затем на «Красном пищевике» 15 лет, вот там, говорит, тяжеловато было. В 53-м вышла замуж за Василия Коваленко из Глуши, у которого в Завичьи были родственники, он перевез в Бобруйск дом. Так и стала бобруйчанкой. Еще работала на шинном и немного в санатории. Родила двух сыновей.
– Я и украинкам своим писала – Житомир, улица Киевская, Малиженко Рае. Ответила ее сестра, что Рая с мужем-военным работает в части. И к Марьюшке своей приезжала в деревню, она уже стала Пулевская. Она корову держава, мне молока с собой дала.
Возраст у Галины Кирилловны настолько почтенный, что сыновей уже пережила. У нее четверо внуков и семь правнуков. Живет в доме сына с невесткой, не устает благодарить родственников:
– Ой, дзякуй моей невесточке, во всем мне помогает! И внученька моя Настенька заходит постоянно, такая ласковая!
Впрочем, Настя уже правнучка, внучкой у прабабушки называется для удобства – так то помнит всех, и в курсе всех новостей родственников вплоть до правнучек-первоклашек Ульянки и Алсу.
– У нее здоровый режим дня, – рассказывает секреты долголетия Инна Коваленко. – Встает в пол-девятого, помолится, ест всегда в одно время что доктора разрешили, подолгу пережевывает. Ни на что не жалуется, в магнитные бури голова не болит. Радуется жизни, что теперь в магазине всё есть. Только из-за новой войны переживает. А на Троицу по староверской традиции все родственники встречаются на кладбище в родной деревне.
