Я забыл имя этого человека. Прошло всего лишь года четыре с тех пор, как состоялась наша первая и, увы, последняя с ним встреча, а я не могу вспомнить, как его звали. Хоть убей, не помню. И, если честно, по этому поводу очень переживаю. А все потому, что этот человек (он был года на два меня старше, а, может, и ровесник) за наше получасовое с ним общение буквально вверг меня в состояние полнейшей прострации. Я был просто очарован его откровениями и искренностью.
Нет, мы всего лишь с ним говорили подле его на тот момент недавно пережившего пожар домика на Дубровенке. Я его в основном о чем-то спрашивал, а он отвечал. Просто отвечал, без какого-либо, извините, выпендрежа.
С его стороны это была этакая, если угодно, даже исповедь, что ли. Поверьте моему, не побоюсь этого слова, богатому журналистскому опыту общения со всевозможными звездами шоу-бизнеса, политики, чиновниками всевозможных сфер и даже людьми без определенного места жительства – хозяин этого волшебного домика на Дубровенке был действительно самым настоящим хранителем всех тайн нашей, опять же, не побоюсь этого слова, легендарной речушки. Прямо-таки могилевский Гендальф (если помните толкинивского «Властелина колец»).
Жаль, что я его не сфотографировал во время нашего общения, наверное, по причине моих эмоциональных рефлексий. Более того, совершенно сногсшибательным явлением стало то, что этот человек, оказывается, прекрасно знал всех моих друзей молодости: Васю Мака, Генку Хака, Колю Клишевича, Парохода, Дерибаса, Алика Метельского, Андрюху Самойлова… Он припомнил такие сюжеты из нашей позапрошлой жизни, которые, думалось, никому не были известны… Я же его видел впервые.
А про исповедь упомянуто не случайно. Буквально через год после нашего разговора этот милый сердцу человек, чье имя я (сволочь) даже не могу вспомнить, умер.
В позапрошлом году, случайно оказавшись возле его уже утратившего прежнюю респектабельность домика, я буквально впрыгнул в него с наивной надеждой на то, что хозяин-волшебник вдруг выйдет ко мне на встречу из-за печки со словами: «Вот, видишь, все не так трагично, мой друг. Ведь мы, люди, на многое способны».
Но никто не вышел. И ничего не сказал. Я молча снял представшие моему взору щемящие сердце своим драматизмом пейзажи-натюрморты минорного свойства и ушел: все ведь когда-либо заканчивается.
